WP: «Я знаю, что предстоит пережить Полу Уилану»

10.01.2019 9:04 0

WP: «Я знаю, что предстоит пережить Полу Уилану»

В годы холодной войны Лефортовская тюрьма в Москве, — именно туда российские власти поместили Пола Уилана (Paul Whelan), задержанного по обвинению в шпионаже, — казалась пугающим местом для политических диссидентов и иностранцев, обвиненных в шпионаже. Изоляция, запугивание и пытки — вот те приемы, которые использовались в этой области советскими властями. Я знаю, каким было Лефортово в то время, поскольку меня держали именно там после ареста в 1986 году, который представлял собой ответную операцию после ареста в Нью-Йорке Геннадия Захарова, советского физика, работавшего в ООН. У ФБР было достаточно доказательств шпионской деятельности Захарова, в том числе расписка о том, что он заплатил 6 тысяч долларов за секретные материалы о реактивном двигателе. Когда Советам потребовалась разменная монета для сделки с американской разведкой по освобождению Захарова, они схватили меня. Члены семьи Уилана настаивают на его невиновности и отвергают обвинения в шпионаже. В настоящее время он содержится в одиночной камере. Официальные представители российской разведки утверждают, что Уилан был арестован после получения им USB-флешки с именами людей, работающих на секретном предприятии, однако никакой дополнительной информации по этому делу не было опубликовано. Вместе с тем многие бывшие офицеры западных разведок считают, что он был арестован для того, чтобы Россия получила возможность добиться освобождения Марии Бутиной — гражданки России, признанной виновной в сговоре с высокопоставленным российским чиновником, целью которого было проникновение в американские консервативные организации. Бутина уже в течение пяти месяцев находится в тюрьме в Вашингтоне. Сообщения о том, что арест Уилана может быть частью большой игры между разведывательными службами, напомнили мне о том, что мне самому пришлось пережить. В 1986 году я был главой московского бюро журнала «Ю-Эс ньюс энд уорлд рипорт» (U.S. News and World Report). К этому времени я и члены моей семьи прожили в Москве пять лет. Однажды один русский, с которым я был знаком несколько лет и которого я считал другом, передал мне пластиковый пакет. В нем находились присланные из Центральной Азии фотографии с изображенными на них советскими солдатами в Афганистане, а я в ответ передал ему несколько книг Стивена Кинга, подготовленные специально для него. Я постоянно просил его предоставлять мне фотографии и газетные вырезки, имевшие отношение к войне в Афганистане. Однако внутри переданного им пластикового пакета с фотографиями находились также настенные карты с указанием мест размещения советских войск с пометкой «секретно». После того как мы расстались, я пошел домой, а переданный мне пакет сразу так и не открыл. Неожиданно рядом со мной остановился мини-автобус. Из него выскочили шесть человек. Они окружили меня, завели руки за спину, надели на них наручники и затолкали в этот автобус. В автомобиле один человек из этой группы обшарил мои карманы и вытащил мой бумажник, а также личные документы. «Иностранец!» — сказал он, как будто не знал, кто был объектом проведенной операции. В Лефортово меня провели в комнату для допросов, где полковник КГБ Валерий Сергадеев был готов к тому, чтобы начать задавать мне вопросы. Он пригласил двух свидетелей, которые сели напротив меня. Затем он стал доставать фотографии из пакета. Он положил их на стол. «Что у нас здесь?» — спросил он таким тоном, который свидетельствовал о том, что ему уже известно содержимое этого пакета. В это время присутствовавший фотограф производил съемку. Это означало, что власти намеревались опубликовать эти фотографии для доказательства того, что я шпион. Я положил обе руки на стол и изобразил «приветствие» в виде двух средних пальцев. Я исходил из того, что в случае их публикации люди на Западе поймут, что это была подстава. Русские так и не опубликовали эти фотографии. Затем начался мой первый допрос, который продолжался с 13:00 до 18:00. Было очевидно, что российским властям нужно было представить меня в качестве шпиона. В конце допроса я напомнил следователю о том, что между Соединенными Штатами и Советским Союзом существует консульское соглашение, предусматривающее контакт с посольством. «Вы можете сейчас позвонить в ваше посольство», — сказал он. Все это происходило поздно вечером в субботу, и я понимал, что, если я позвоню в посольство, то мне ответит охранник из морской пехоты. По этой причине я позвонил не в посольство, а своей жене. В тот момент я заметил, что на самом аппарате был указан телефонный номер этого полковника. Когда жена взяла трубку, я объяснил ей ситуацию и сказал: «Запиши этот номер телефона». Позднее она передала его американским корреспондентам в Москве. На второй день моего пребывания в тюрьме непрерывно куривший Сергадеев серьезно взялся за дело, и допросы теперь уже продолжались от четырех до шести часов в день. При этом Сергадеев менял поведение, которое было то враждебным, то вежливым. «Если бы мы были в Соединенных Штатах, то как бы мы проводили такого рода допросы?» — спросил он вежливым тоном, предлагая мне чай и печенье. «Откуда я знаю?— ответил я. — Меня раньше никогда не арестовывали. Но в одном я уверен: если бы мы были в Соединенных Штатах, то вы бы использовали компьютер, а не карандаш». «Ну да, — ответил он — Мы, русские до этого еще не дошли». Я решил во время допросов говорить по-русски, потому что переводчик был плохой, и я мог лучше объяснить свою позицию по-русски. Теперь мне кажется, что это было ошибкой. Мне нужно было использовать переводчика. Это замедлило бы сам процесс и предоставило бы мне больше времени для подготовки ответа на очередной вопрос. Кроме того, я мог бы обвинить переводчика в том, что он делает ошибки, — если бы возникла такая необходимость. Меня держали в тюрьме две недели, а в это время Соединенные Штаты обсуждали с Советами сделку по поводу моего освобождения. У меня появился также русский сокамерник, задача которого — в этом я уверен — состояла в том, чтобы докладывать о моем поведении и подталкивать меня к сотрудничеству в рамках начатого в отношении меня расследования. Он сказал, что он физик, выпускник Московского университета. По его словам, его обвинили в том, что он без разрешения взял домой с работы секретные документы. Я так и не смог понять, был ли он настоящим заключенным или его специально ко мне подсадили. В физическом плане меня не пытали, но пребывание в изоляции можно считать своего рода психической пыткой. Мои проблемы со здоровьем — геморрой и высокое кровяное давление — были замечены, и были приняты соответствующие меры. Я надеюсь, что в медицинском плане такое же внимание будет проявлено и по отношению к Уилану. Меня кормили три раза в день, а подавалась пища через прямоугольное отверстие в массивной двери. Еда особым разнообразием не отличалась, и в основном меня кормили гречневой кашей, которая является обычным блюдом в России. За нами велось наблюдение через глазок в двери, и делалось это с интервалом в 15 минут. Лампочка под потолком никогда не выключалась. А ночью мы должны были держать руки поверх одеяла, чтобы их можно было видеть во время осмотра черед глазок каждые 15 минут. Согласно опубликованным сообщениям, во время посещения посла США в России Джона Хантсмана и сотрудника консульского отдела Уилан пожаловался на отсутствие в достаточном количестве предметов личной гигиены и чистого белья. В моем случае тюремное белье предоставлялось властями, и мне было разрешено бриться раз в четыре дня с помощью тупого лезвия, которым пользовались и другие заключенные. Очевидно, власти боялись того, что подозреваемые могут причинить себе вред, и поэтому заставили нас на это время расстаться с нашими ремнями и шнурками от ботинок. После моего ареста президент Рональд Рейган обвинил Советский Союз в том, что им был взят заложник, и потребовал моего незамедлительного освобождения. Кроме того, обе палаты Конгресса одобрили резолюцию, осуждавшую мое задержание. Рейган направил два письма советскому лидеру Михаилу Горбачеву с требованием моего освобождения. Тем временем дипломаты, включая министров иностранных дел с обеих сторон, в течение недели работали над соглашением, которое включало в себя проведение встречи в верхах в Исландии между Рейганом и Горбачевым. В конечном итоге была достигнута сложная договоренность об одновременном освобождении Захарова и меня, а еще они выплатили «премию», которая, судя по всему, послужила своего рода компенсацией за то, что они обменивают признанного виновным шпиона на невиновного журналиста. Эта «премия» состояла в освобождении известного диссидента Юрия Орлова, а также в разрешении десятку других диссидентов тайным образом покинуть Советский Союз для лечения на Западе. В 1987 году советские дипломаты признались мне, что я оказался разменной монетой для возвращения Захарова. В частном порядке они говорили, что сожалеют по этому поводу, однако официальные извинения так и не были принесены из-за развала Советского Союза и появления его преемника Российской Федерации. Если то же самое произойдет с Уиланом, то, возможно, особых сожалений по этому поводу не будет. Николас Данилофф начал работать в газете «Вашингтон пост» курьером, а в 1986 году в момент своего ареста возглавлял работу московского бюро журнала «Ю-Эс ньюс энд уорлд рипорт». Затем в течение 25 лет до 2014 года преподавал журналистику в Северо-Восточном университете (Northeastern University).

Источник

Предыдущая новость

6 октября в МГУ покажут реконструкцию внешности 30 000-летних Нomo sapiens Financial Times (Великобритания): Что стоит за распродажей на глобальном фондовом рынке? Проект, родившийся на западе Москвы, достигнет Крыма Активные граждане выбрали лучший проект реставрации городской усадьбы Потому что не надо было злить русских

Последние новости